Интересно было познакомиться с мужчиной, который не ушел из семьи с особенным ребенком, услышать его мнение о том, насколько сложно ему приходится. Алексей Ларченко согласился рассказать свою историю. 

Алексей и Ульяна Ларченко воспитывают троих сыновей: 12-летнего Богдана, 9-летнего Романа, 3-летнего Тихона. У старшего сына диагноз РАС (расстройство аутистического спектра). 

Изменить нельзя. Нужно принять 

— Когда у нас с супругой родился первенец, мне было уже 33 года. К этому возрасту уже был готов к ответственности за семью. Сын родился раньше срока и, конечно, потребовал дополнительной заботы и внимания, прежде всего — со стороны жены. Пока ребенку ставили диагноз — «задержка психо-речевого развития», мы с Ульяной надеялись: со временем справимся с отставанием. Но Богдан рос, проблемы не исчезали, и в конце концов ему поставили «расстройство аутистического спектра с поведенческими нарушениями». Если что-то изменить невозможно, остается это принять. Мы приняли и продолжаем жить. 

— Почему мужчины уходят из семей, где есть особенные дети? Наверное, в своем большинстве из-за того, что не справляются с трудностями. На мой взгляд, это трусость. У меня никакого выгорания, депрессии из-за диагноза Богдана не было. И жалости к себе я не испытывал. Вот жену бывает жалко — совмещать работу (а Ульяна — отличный специалист в своей области, у нее два высших образования) и растить троих сыновей — огромная нагрузка. Особенный ребенок требует дополнительных финансовых и временных трат: на консультации, занятия у специалистов. Поэтому работаем оба. 

— На мой взгляд, наша семья — самая обычная. И с особенным ребенком, и с двумя другими сыновьями порой бывает не просто: каждый требует своего подхода. 

Найти подход 

— Мы с супругой стараемся, чтобы сыновья дружили, помогали друг другу. В выходные вместе смотрим и обсуждаем мультики, играем в футбол возле дома, посещаем бассейн. Роман не всегда хочет гонять мяч с Богданом, но мы с ним разговариваем, убеждаем и обычно находим решение, которое устраивает всех. По дороге из гимназии Роман забирает из школы Богдана, вместе они идут домой, обедают. 9-летний Роман может не только разогреть мамин обед, но и что-то простое приготовить. 

— От воспитания в семье зависит многое, но не все. Отношение к особенным детям со стороны ровесников формируется взрослыми в детском саду и в школе. В одной группе в садике все у сына было в порядке, в другой — с ним не находили общего языка. Забирая Богдана домой, иногда слышал насмешки со стороны детей, а реакции воспитательницы на это не наблюдал. 

— Когда старший сын только пошел в школу (тогда мы жили в Минске), разумеется, предупредили педагогов о его особенностях. Учительница начальных классов заверила нас: «Не переживайте, у меня 30-летний педагогический стаж, я с любыми детьми справлюсь». Но... У Богдана отличная память, он достаточно развитый ребенок, неплохо усваивает материал по ряду предметов. Однако с ним бывает сложно: он постоянно нуждается в движении; если ему скучно, отвлекается. Из-за этого возникали конфликты. Богдана предлагали перевести на домашнее обучение. 

— Теперь старший сын учится в заславской школе № 2, в интегрированном классе. За полтора года нам ни разу не сказали, что он кого-то не устраивает. Богдан охотно играет с детьми, к нему хорошо относятся старшеклассники. Но он крупный, сильный. И конечно, мы с супругой переживаем, что сын нечаянно, копируя поведение детей, может кого-то толкнуть. Мы с женой рады, что старшему сыну дали тьютора: она помогает Богдану на протяжении всего школьного процесса. Мы с ней всегда на связи, и нам гораздо спокойнее.

Уроки доброты 

— Признаюсь, до появления старшего сына я не задумывался, как живут, с каким отношением к себе сталкиваются семьи с особенными детьми. Собственный ребенок побудил многое открыть для себя. К счастью, со стороны родственников, друзей, коллег мы с супругой встречаем полное понимание: они доброжелательно относятся к Богдану. Но многие взрослые, мне кажется, воспринимают детей с аутизмом как плохо воспитанных нарушителей дисциплины. 

— Думаю, в школах нужно объяснять детям, что их ровесники с РАС (или другими особенностями) несколько отличаются от них и нуждаются в понимании, поддержке. Знаю пример, когда мальчик с аутизмом в первом классе даже шнурки на ботинках не мог завязать. Но учительница поработала с детьми, они дружно начали обучать своего товарища тому, что умеют. Уже к концу года мальчик завязывал шнурки сам. При таком отношении окружающих детям с особенностями гораздо проще социализироваться, интегрироваться в общество. И выигрывают от этого не только они, но и обычные сверстники, которые с малых лет учатся помогать им и понимают, как это здорово. 

Ольга Поклонская

Комментарий преподавателя кафедры общей и медицинской психологии БГУ Ольги Вербицкой: 

Третий — не лишний 

— Уход мужчины из семьи, где есть ребенок с особенностями психофизического развития — не редкость. Называя это трусостью, Алексей озвучил распространенную оценку, которую дает социум такому поступку. Конечно, эмоциональное выгорание, чувство беспомощности, неготовность к ответственности, боязнь стигматизации и т. д. имеют место в этом сценарии. Однако хотелось бы обратить внимание на еще один, наверное, не такой очевидный, аспект. Я говорю о глубокой системной деформации отношений, закономерно развивающейся в семьях, где есть особенные дети. Известно, что при рождении ребенка создается своеобразная симбиотическая диада «мать-дитя». В условиях здорового развития через некоторое время необходимость этого слияния естественным образом ослабевает. В норме именно фигура отца становится тем «третьим», кто мягко размыкает этот кокон, выводя ребенка в социум и возвращая женщину в супружеские отношения. 

Но в случае рождения ребенка с особенностями психофизического развития этот механизм часто ломается. Объективная беспомощность ребенка, его повышенная потребность в уходе «цементирует» симбиоз. Мать, движимая тревогой и гиперответственностью, бессознательно не дает границам диады «мать-дитя» ослабнуть. В этой конструкции отцу часто отводится лишь функциональная роль: добытчика ресурсов, водителя, помощника, но не полноценного родителя. 

В ответ на попытки помочь мужчина слышит: «ты не так держишь», «ты не понимаешь», «отойди, я сама», и это постепенно формирует у мужчины выученную беспомощность, чувство собственной ненужности. Со временем это приводит к парадоксальному и трагическому итогу: мужчина уходит не просто от «трудностей» (бессонных ночей или финансовых трат), а из системы, которая его уже бессознательно исключила. Его уход становится не столько выбором, сколько логическим завершением уже произошедшего отчуждения. Мужчина уходит из дома, где он перестал быть супругом, партнером, отцом, превратившись лишь в инструмент обеспечения выживания материнско-детской диады. Это, безусловно, не снимает с мужчины моральной ответственности за решение, но объясняет, почему этот уход часто становится финальной точкой уже состоявшегося задолго до этого «эмоционального развода».