Вы здесь

Валентина Быстримович. Хлеб с чужого стола


Деревня Ямница на Могилёвщине притаилась среди лесов на пригорке. По меже мы сбегали на ковёр тимофеевки, плескались в канаве с рыбёшками и возвращались домой счастливые и чумазые.  Мы, дети, что такое война, не осознавали: мне было пять, а брату девять. А мама плакала.


В первые дни войны на фронт ушли почти все мужчины из деревни, и мой отец ушёл с братьями Тимохом и Иваном. Провожали их под гармошку, а на околице зарыдали бабы, заголосили. Мама побледнела: «Вернись, Азар!» Отец поднял и поцеловал меня, наклонился и поцеловал Колю: «Помогайте матери. Береги детей, Прасковка». Мужчины ушли строем, а мы стояли и смотрели вслед.

Осиротела деревня без мужиков. Война наступала, сводки с фронта слушали сообща, переживали. Почтальона ждали, как бога и как приговор. Первые похоронки резанули по сердцу каждого. Немцы пришли в деревню весёлые, похватали кур и ушли. Деревня вдалеке от дорог, мы все надеялись, что не заглянут больше, но не обошла война стороной.

С безумными глазами прибежала из соседней деревни тётка Марфа: «Дубинку жгут, людей жгут. Палённым даже здесь пахнет. Уходите в лес! Все, все уходите!» Упредила людей и побежала обратно, её родители жили в деревне Дубинка.

Пронеслась злая весть от дома к дому, собирая людей на улице. Страшно, не хотелось верить, что деревни жгут. Многие подались в лес, а мама заупрямилась: «Не уйду со своего дома!»

Коля в растерянности бегал по дому, уговаривал: «Мама, идемте! Убьют же!» Но мать не двигалась, бессильно опустив руки: «Из своего дома не уйду». Потеряв надежду уговорить, брат схватил буханку хлеба со стола, сунул в торбу и в отчаянии крикнул: «Пошли вы в ж…», хотя никогда раньше не произносил бранных слов, он заплакал и ушёл.

Мы остались вдвоем, мама сидела бледная, мне стало страшно, и я заплакала. Мама подхватилась, схватила простыню и выскочила со мной во двор: «Где саночки?» Саночек не было. «Детка, посмотри, что там?» – подсадила она меня на лестницу, по которой мы лазили на чердак за сеном. Я поднялась на пару перекладин и увидела лыжников в белом с автоматами, крикнула: «Идут», интуитивно ощутив страх ягнёнка, который ещё не знает, что такое волк, но, увидев, боится.

Мама посадила меня за плечи и, набросив простынь, побежала к лесу. Конечно, мы вышли поздно. Впереди к лесу бежали люди, набросив простыни. Раздались очереди пулеметов, мама упала и вдавила меня в снег: «Не двигайся». В двух шагах лежал дед Мирон, он приподнял голову, свист пуль и слабый стон.

Мне не терпелось посмотреть, и я приподняла голову. Пули просвистели рядом, мама с силой толкнула в плечи: «Лежи». Те, кто ушёл в лес раньше, прижавшись к стволам деревьев, смотрели, как падали соседи, как загорались избы.

Коля залез на сосну, когда мы упали, закричал: «Маму и Таньку убили!», и зарыдал на весь лес. Его никто не успокаивал, многие плакали. Коля рыдал и кричал: «Мама, мама!» Как будто на его зов из леса появились партизаны: «Ура-а-а!» Они бросились мимо нас к деревне. Они тоже были во всем белом.

Мы подползли к деду Мирону, его серые глаза смотрели в небо, мама закрыла их. Немцы отступили, благодаря партизанам часть деревни уцелела. Люди шли обратно, а куда было возвращаться нам, чьи дома горели? Оставшиеся дома не вместили всех погорельцев.

Женщины миром копали землянки, обкладывали бревнышками. Люди делились всем: посудой, одеждой, едой. Мама заболела, глаз покраснел и тёк, опухла голова. Сестры матери и бабушка жили с нами в одной землянке. Притащили откуда-то железную печку, принесли картошки. Мы её резали и жарили прямо на корпусе железной печки.

Тетя Акулина чудом сберегла свою швейную машинку и стала шить бурки из шинелей. Обшивала всю округу, за работу брала - кто что даст, а некоторым, таким, как мы, и даром шила. На заработанные деньги кормила всех нас.

Партизаны в нашей округе не бросили жителей, то кулек муки принесут, то другой провиант раздобудут: «Корми детей, женщина». Часто доходили слухи, где и когда они на немцев напали, это поддерживало дух сельчан. Если бы не партизаны, не знаю, как бы выжили.

Весна выдалась затяжной и голодной, появились волки. Семенной картофель не трогали: «Помирать собирайся, а жито сей!» Резали картошины и сажали кусочки с глазками. В поле искали прошлогоднюю картошку, из неё пекли блины, когда их ели, песок хрустел на зубах. Пекли хлеб, смешав молотые желуди с перемёрзшей картошкой. Хлеб был тяжелый, как кирпич, и липкий, как клейстер. А когда пошёл клевер, его цветы сушили, мололи и добавляли в хлеб. Невкусный, но я ела: очень хотела есть.

Однажды зашла к крестной, они жили богаче, её муж не ушёл на фронт. В комнате никого, а на столе хлеб – белый, пушистый, пахнет так, что защекотало в носу, закружилась голова. Не удержалась, схватила полбуханки и бежать. По дороге съела половину, а половину принесла домой: «Мама, хлеб». «Где взяла?» – испугалась мама. Призналась. Она понесла хлеб к крёстной, таща меня за собой, попросила у неё прощения. Никогда не забуду боль и сострадание в глазах крёстной. Она заплакала, и мама заплакала, с этого дня крёстная ежедневно приносила нам кусок хлеба.

В лесу нашли подстреленную лошадь, мясо поделили между сельчанами. Пошла лебеда, крапива, мокрица, стали мучиться животами, но вместе с тем это была еда. Коля с ребятами наловчились ловить в канаве рыбёшек, называли их «сикла», жарили на костре. Я ела «сиклу» с удовольствием, а они надо мной почему-то смеялись.

В войну оголяется душа. Одни делились последним, шли на подвиг, другие в полицаи и гребли неуемно, как на пять жизней. Не буду называть фамилию полицая, чтобы не травмировать его внуков, он был один в деревне. 

Голод, холод, тиф. Тётка Акулина, тётка Антонина, бабка Дарья, мама, я и Коля плашмя лежали на полу землянки. Выжили. Потом шутили, что Акулина в бреду мяса просила, а бабка Дарья хотела идти на болото лягушку искать, чтобы её мясо сварить.

После войны тетя Акулина шитьём заработала денег на козочку, а потом ещё на одну. Потом у нас стало 4 козочки. Нам выделили кузню под жильё, с чёрными, как уголь, стенами, козы ночевали вместе с нами. Волков много развелось, прямо к домам приходили. Понемногу мужики возвращались. А отца всё не было.

Несколько раз бежал отец из плена, ловили, собаками травили, били, выжил. После войны в Челябинск сослали как «бывшего в плену», там отработал пять лет и только оттуда смог сообщить, что жив. Десять лет прошло. Уходил на войну – мне было пять, а вернулся – почти шестнадцать. Не узнала, когда во двор вошёл, позвала мать: «Мама, какой-то дядька!»

Не буду описывать, как мать искала отца. Как пришли односельчане, кто с чем, собрали общий стол и отметили его возвращение. Это уже другая история. Скажу только одно: каждый переживший войну скажет: «Всё переживём: кризис, наводнение, засуху, главное, чтобы войны не было». И он будет прав. 

Выбор редакции

Общество

Правда и мифы о полуфабрикатах

Правда и мифы о полуфабрикатах

В Год качества мы задали ученым неудобные вопросы о том, что «внутри» магазинной пельмешки или котлетки.