Как только это стало возможно, его баритон зазвучал на сцене Большого театра нашей страны. Но Аркадий Леонтьевич на этом не остановился: он стал активным популяризатором белорусской культуры за рубежом, основал ассоциацию «Обмен: Франция — Беларусь», которая способствует сотрудничеству в области культуры и налаживанию деловых связей. И они были очень существенны — для музыкантов и художников, которые в Париже на гастролях и очень престижных выставочных площадках имели возможность показать, насколько талантлива наша земля. Володось прекрасно это понимал, поскольку сам получил музыкальное образование в белорусской консерватории. Стал лауреатом Всесоюзного конкурса имени Михаила Глинки, начинал оперную карьеру в Ленинграде, потом его голос зазвучал на престижных площадках разных стран Европы и Америки. Все, о чем можно было мечтать, казалось бы, случилось: работа, семья, трое детей, старший сын Аркадий — пианист с мировой славой. Но Володось-старший, когда была возможность, делал совместные белорусско-французские проекты. Эта миссия — продвижения белорусской культуры — была отмечена на высоком уровне: так гражданин Франции был награжден медалью Франциска Скарыны. И уже более 10 лет своей жизни он посвящает организации фестиваля «Шеметово у Шостаковичей». Потому что понимает: даже если человек живет далеко от родины своей и своих предков, он все равно может послужить ей своим талантом. О том, как удалось его раскрыть, он поделился с нами. 

— Все началось со школы. Я был обычный мальчик из простой семьи, никто не имел отношения к музыке. Да и я с удовольствием бегал по улице, играл с мальчишками в футбол. Но тогда директору нашей Озерницкой школы нужно было выставить на конкурс хор. И нас, старшеклассников, организовали. В девятом классе мы уже и на девочек заглядывались, немного стеснялись петь. Но наш хор занимал первое место в Гродненской области. А дирижером был агроном. Он сам пел шикарно, настоящий самородок. Однажды нужно было, чтобы кто-то запевал песню. Он услышал меня... Я даже не знал, что могу хорошо петь. А потом вошел во вкус... 

Поэтому я всегда спрашиваю: есть ли сейчас пение в школе? Потому что возможность заниматься дома может быть не у каждого ребенка, не все родители могут обеспечить музыкальное обучение. Но нужно, чтобы у всех была возможность проявить себя: а вдруг?! Ведь большой талант можно найти там, где его не ожидаешь увидеть. В этом было преимущество нашей образовательной системы. Главное, чтобы человек с детства получил представление о том, что такое музыка, наравне с математикой и физикой. Я восхищаюсь теми, кто может проектировать ракеты или рассчитывать их скорость, но культура не менее важна. Это общее развитие личности, поскольку расширяет представление о мире, о таланте.

В том числе и благодаря знаниям о том, что в нашей музыке были такие мастера как Дмитрий Шостакович. Мне задавали вопрос: «Как Шостакович, любимый композитор в СССР, мог стать и уважаемым во всем мире?» А он в 19 лет написал первую симфонию, ее в том же году играли в филармонии, и в том же году исполняли в Европе и Америке — фантастика! На мой взгляд, он самый значительный композитор ХХ века. Невероятный талант, который передал всю сложность и драматизм своей эпохи. Нужно гордиться тем, что корни его рода на белорусской земле.

Моя фамилия не совсем белорусская, как мне кажется, но Шостакович — как раз белорусский вариант. Как и Ростропович. Я дружил с Галиной Вишневской и Мстиславом Ростроповичем (участвовал в премьере поставленной им в Риме оперы «Золотой петушок»). Как-то сказал ему: «Мне кажется, что вы белорус» — «Мои предки поляки» — ответил он... Но Ростропович был соседом Шостаковича, рассказывал о том, насколько это был уникальный человек. Например, очень любил футбол, считал его искусством. Сам был не мощный физически, поэтому стоял на воротах. Он не ограничивал свой мир только музыкой. Поистине был масштабной личностью. 

— Человек по жизни ищет какой-то идеал. Для меня это Шостакович, я поклонник его творчества. Поэтому искал информацию о нем, много читал. Разговаривал с местными людьми на Мядельщине — там помнили, что кто-то важный приезжал в Шеметово... Как сейчас помню, обратились к руководству района — а там как раз готовили историческую реконструкцию событий Первой мировой войны, а мы пришли к ним с идеей концерта, посвященного Шостаковичу. Но ее приняли, так и пошло. Для меня было важно, чтобы прежде всего здесь знали, что он наш. Не понимаю, почему белорусы так скромно себя ведут там, где можно включить чувство гордости? Я вижу это со стороны, когда приезжаю. Так давно здесь не живу, и мне кажется, что люди проходят мимо чего-то важного... Пытаюсь расшевелить. Кода проходил первый фестиваль, меня спрашивали, чего я от него жду. Ответ есть давно: я бы хотел, чтобы на фестиваль, посвященный Шостаковичу, приезжали люди из Петербурга и Москвы. А мне сказали: «Так они уже здесь...» — Мядельщина, озерный край... 

— Легко ли французских музыкантов привлечь к участию в фестивальных (и не только) концертах в Беларуси? 

— У меня сейчас больше контактов там, чем здесь. Я много выступал, преподавал в Национальной консерватории региона Нанси. В 1990-е годы возникли идеи совместных проектов. Мой хороший друг (вместе учились) Михаил Козинец руководил Белорусской академией музыки, и мы делали обмены на уровне консерваторий. Студенты из Минска выезжали с концертами, покоряли Европу, в частности, оркестр «Молодая Беларусь». Потом была прорывная выставка Марка Шагала в Минске с участием внучки художника Мерет Мейер Грабер — мне посчастливилось петь на открытии, это было историческое событие, фактически возвращение Шагала туда, где корни его рода. Вот так постепенно и расширили сотрудничество, появился фестиваль, посвященный Шостаковичу, откликнулись французские музыканты. В пандемийный период был перерыв, но в этом году в рамках фестиваля «В Шеметово к Шостаковичам» приехал мой коллега по консерватории, один из лучших европейских габоистов Жером Гишар.

В этом смысле для меня имеет значение опыт Пласидо Доминго. Как-то он мне вручал премию в Барселоне, я пел с ним в Ницце в опере «Самсон и Далила». Его принцип: в зале могут быть люди разных взглядов, нужно петь для всех. Ведь даже в советское время были контакты между культурой Востока и Запада — и отношение к Шостаковичу тому подтверждение. Ведь и я тогда проходил стажировку в миланском театре «Ла Скала». На мою жизнь этот период очень повлиял. Помню, как меня впечатлили итальянские деньги — тогда еще у них была своя лира. А на ней — портреты Верди, Микеланджело... Вот действительно критерии ценности — на все времена. Великая культура остается в истории, она принадлежит миру и здесь не может быть ограничений. 

— После переезда из Минска в Ленинград вы там были востребованы как солист, много работали. Как решились на эмиграцию? 

— Я начал очень хорошо, и все шло вроде неплохо, до определенного момента. Случился развод. Жизнь пошла наперекосяк. Так продолжалось несколько лет. Я был один. Год, проведенный в Италии на стажировке, открыл мне новые возможности встреч с людьми, в том числе с бывшими соотечественниками. Узнав, откуда я, подходили, передавали приветы своим знакомым, которые остались в Союзе. Так я обрастал новыми знакомствами: к нам приходили люди, чтобы осваивать русский и практиковаться в разговоре. Так, кроме профессиональной подготовки из Милана я вернулся с желанием изучать другие языки. Вспомнил, что хотел поехать во Францию на конкурс — стал понемногу учить французский. Это было для меня какой-то отдушиной, когда семейная жизнь рухнула. Меня как раз познакомили с одним молодым французом, педагогом, который преподавал французский язык в пединституте. Я просил его разговаривать со мной по-французски даже вне занятий, у нас сложились хорошие отношения. Я помогал попасть в в Кировский театр (теперь Мариинский), билеты достать было сложно, а у меня была такая возможность. Однажды я пришел к своему преподавателю французского, а у него в гостях землячка, которая приехала в Ленинград на стажировку по своей специальности. Меня представили: «Он поет». Она ответила: «Я тоже пою...» Так я познакомился со своей будущей женой. До этого не было мыслей о переезде. Она уехала, но уже была беременна, я не мог оставить ее одну. Тогда было невероятно сложно решить вопрос, чтобы ей разрешили приехать в СССР. В итоге я поехал к ней. 

Потом появилась возможность учебы во Франции для старшего сына, он переехал, теперь живет в Мадриде, там у меня внучка. Он как пианист много гастролирует по всему миру, выступал и в Беларуси. Сейчас это намного проще. Но в то время, когда я оказался во Франции, президентом Америки был Рейган и Советский Союз на Западе рассматривали как абсолютное зло. У меня были случаи, когда меня предупреждали: не говорили, откуда ты, благо «фамилия не Иванов, Петров, Сидоров». Там, чтобы что-то исполнить в театре, все проходили через прослушивание — подходишь, тебя возьмут. Как-то английский режиссер Питер Брук (кстати, потомок эмигрантов-евреев из Витебской губернии — авт.) проводил прослушивание для своей постановки, я решил поучаствовать. Он уточнил, откуда я, но сказал, что возьмет на роль, если я признаю себя диссидентом. Но я не склонен путать творчество с политикой. Тем более, что у меня там остались братья, другие родственники, я не хотел создавать для них проблемы. Каждый делает свой выбор, с кем работать или общаться. Вот эту мою позицию уважали, не было проблем с работой. Мое окружение знает, откуда я, и с пониманием относится к тому, что я не «французский француз», а белорусский, и к моей привязанности к родине. Многие музыканты, мои коллеги по консерватории в Нанси откликались на мое предложение играть концерты в Беларуси. Я человек не богатый, но удавалось найти зарубежных спонсоров. Возникла инициатива ассоциации, которая в определенный момент оказалась вполне успешной. 

— Что для вас чувство родины?

— Оно не имеет политической принадлежности. Я приезжаю в свою родную деревню — там похоронены мои родители. Уже 20 лет, как нет в этом мире и моего брата Василия. Он был инженер, руководил Мостовской сельхозтехникой, которая была одной из лучших в Советском Союзе. Он столько энергии вложил, чтобы усовершенствовать ее работу, построил общежитие для сотрудников, два детских сада, котельную, обустроил дороги, чтобы всем было удобно. Делал не для себя, а для других. Помогал школе, где учились его дети. Сейчас в Беларуси живут мои племянники. А наш средний брат в Украине, он известный кардиолог, делает операции на сердце. В нашей родной деревне остался родительский дом, он на меня записан, мы там встречаемся с родственниками — в августе этого года собрались 30 человек. Стараюсь, чтобы дом был ухожен, есть люди, которые помогают. Мне важно понимать, что могу сюда приехать. 

— На своей малой родине организовать фестиваль не планировали? Гродненщина ведь тоже благодатный туристический регион. 

— Конечно, хотелось бы, но понимаю, как это сложно организационно. Нужны заинтересованные люди, а не только я, по сути, пенсионер, у которого нет достаточного влияния. Конечно, было бы неплохо напомнить, что в Слониме когда-то был один из первых на территории Беларуси оперных театров (со времен Михаила Казимира Огинского, дяди автора знаменитого «Полонеза» — авт. ). Но мне кажется, что в большей степени нужен общебелорусский фестиваль, который бы объединил людей через культуру, чтобы в нем были задействованы все области. И нет для этого более масштабной личности, чем Шостакович. Хотелось бы более широко заявить о его связи с белорусской землей, которая помогает обогащать общемировую культуру. 

Лариса ТИМОШИК