Вы здесь

Валентин Елизарьев: Нам нужно, чтобы здесь работали свои люди, заинтересованные в развитии театра


Большой подготовил премьеры и ушел в отпуск, а билеты на новые оперы и балеты тем временем уже в продаже. Когда театр опустел, мы пришли в его умершие стены, чтобы встретиться с мэтром-художественным руководителем нашего великого Валентином Елизарьевым, человеком, который родился на азербайджанской земле, учился на российской, а работает на белорусской. Известный хореограф вернулся в театр, где уже в 26 лет стал главным балетмейстером, почти два года назад после обидной длительной паузы, спровоцированной конфликтом с Министерством культуры. Валентин Николаевич говорит, что от этого разрыва потерял и он сам, и театр, и после возвращения занялся, например, новыми авторскими редакциями своих прежних постановок — впрочем, об этом, а также о коронавирусе в большом, музейном качестве балета и женщин, которые плачут на спектаклях, повествуется в нашем интервью.


— Коронавирус всех заставил под себя подстроиться. Кроме технических перемен в работе театра, как коллектив чувствует себя в моральном плане?

— Тяжело: артисты и поют, и танцуют в масках, мы соскучились по работе и публике, много творческого времени потеряно — его просто жалко. Очень надеюсь, все это скоро закончится, появится вакцина и мы начнем активно работать, хотя, наверное, вернуть публику будет непросто: люди напуганы, боятся сидеть близко друг к другу, а вы знаете, как в залах расположены стулья. Тем не менее мы готовим несколько премьер: в начале сезона театр покажет оперу «Виллисы. Фатум» Джакомо Пуччини и балет на музыку Эдварда Грига «Пер Гюнт», в октябре выйдет моя новая авторская редакция «Щелкунчика», которого не было в репертуаре несколько лет — потом — опера «Фауст» Шарля Гуно, год закончится рождественской оперой «Пиноккио» Глории Бруни. Сразу после Нового года планируется премьера оперы «Дикая Охота короля Стаха» Владимира Солтана, потом выйдет моя постановка «Лебединого озера», а перед «Балетным летом» — новая версия балета «Чиполлино» Карена Хачатуряна. Это большая нагрузка, но если появится хоть намек на вторую волну коронавируса, план, конечно, окажется недействительным.

— Расскажите о концерте для врачей, запланированном на 30 августа.

— Он пройдет перед театром возле фонтана: на лестнице разместятся солисты, симфонический оркестр, хор, детская студия театра и исполнят кантату «Кармина Бурана» Карла Орфа. Это добровольная и свободная для посещения акция театра: мы посвящаем ее людям, героически занимающимся здоровьем соотечественников.

— Вы готовите новую авторскую редакцию «Щелкунчика», которого впервые поставили в 1982-м. Балет за это время изменился: как преобразуется «Щелкунчик» и можно ли было бы сегодня показать его в прежнем виде?

— Спектакль в той редакции прошел на сцене более восьмисот раз — это большая цифра для театра, который показывает одну постановку в день. Со «Щелкунчиком» мы проехали всю Европу, возили его в Китай, Таиланд, Японию, он продержался около двадцати пяти лет, а может, и больше, на абсолютных аншлагах. Думаю, если вспомнить ту версию, залы будут также переполнены — спектакль любят и дети, и взрослые, и люди пожилого возраста. Это как «Лебединое озеро» — сколько раз ни показывай, зал будет полон. Жаль, что Чайковский написал всего три балета — я из них в этом театре ставил «Спящую Красавицу» и «Щелкунчика». «Спящая» пока держится в прежнем виде — наверное, я к ней тоже обращусь в ближайшие годы, — а «Щелкунчик» уже нуждался в серьезном авторском обновлении.

— Опера и балет — удивительное искусство: одна и та же постановка может в неизменном виде идти двадцать пять лет, пока мир вокруг меняется бешеными темпами...

— К нашему репертуару можно относиться как к музейным экспонатам, что какому бы времени они ни принадлежали — античности, Средневековью или эпохе классицизма, — представляют для человечества большую ценность. Классическое наследие — одна из трех составляющих, на которых держится большое. А кроме этого — работа с современным мировым и, конечно, национальным репертуаром.

— Все же на музейные ценности мы смотрим как на атрибуты эпохи.

— Здесь то же самое: «Спящая красавица» идет в неизменном виде и показывает конец ХІХ века, балеты «Баядерка» и «Корсар» сохранились в картинах Мариуса Петипы. Второй и четвертый акты «Лебединого озера» переданы нам нашими предшественниками и являются уникальным достоянием человечества, к ним можно относиться как к музейной ценности. А хореография «Щелкунчика» не сохранилась, хотя у его истоков стояли великие мастера, поэтому каждая его новая постановка — оригинальная.

— Вы в 26 лет стали главным балетмейстером Большого — как с тех пор сменился белорусский балет?

— Думаю, какую-то долю себя я внес в этот театр, все же при мне здесь сменились четыре поколения артистов, они прошли через мои руки и сердца. Нам нужно тщательно готовить людей: классическое искусство-одна из самых больших, но и сложных сфер, здесь многое зависит не только от того, каким тебя создали природа и родители, но и от школы. Чтобы стать артистом балета, нужно учиться восемь лет, серьезная подготовка у музыкантов и вокалистов. При этом в театре довольно жесткий отбор, ведь здесь важна коллективная работа, а наши труппа и сцена, одна из самых больших в Европе, рассчитаны на представительное искусство. Я хорошо знаю и Ковент-Гарден, и Гранд-Опера, и Ла Скала — западноевропейские театры строились в более ранние времена, поэтому площади их сцен меньше, чем в Большом театре в Минске.

— Почему в белорусском театре пока не появилось человека, который мог бы в перспективе заменить вас на посту художественного руководителя Большого?

— Это надо спросить Господа Бога: здесь все обеспечены образованием, для всех создаются условия, я сам готовлю кадры с 1995 года и веду курсы для хореографов и педагогов в консерватории — способных людей много, гениев очень мало. При этом я люблю профессионалов, к которым причисляю и себя, слово «ремесленник» для меня не несет оскорбительного смысла: знания дают театру не только академический лоск, но и суть; вот так наскоком, слегка прикоснувшись, чиновничьими уловками Большой театр невозможен, здесь нужно быть глубоко образованным человеком.

— Бывает, во время представления будущей премьеры в Большом можно услышать о чести за то, что профессиональный уровень театра позволяет воплотить на сцене ту или иную постановку. Что нашему Большому театру подвластно, а что нет?

— Думаю, практически вся мировая опера и весь мировой балет театра подвластны, но, мне кажется, наш Большой должен иметь больее национальное лицо. Я не бросаю камень в сторону композиторов, а, скорее, призываю их писать больше произведений, основанных на нашем прошлом, нашей идентичности, наших сказках, легендах и летописях. Как руководитель я считаю: в театр должны прийти талантливые молодые люди, но не варяги, которые посидят, что-то создадут, возьмут гонорары и поедут, оставив после себя голое поле, без учеников и школы. Нам нужно, чтобы здесь работали свои люди, заинтересованные в развитии театра. Это абсолютно не значит, что мы не должны приглашать звезд из-за рубежа, просто самые главные люди должны воспитываться здесь, за нас этого никто не сделает.

— Мне кажется, белорусские композиторы, в свою очередь, испытывают недостаток в площадках, в конце концов, нельзя просто взять и сразу написать оперу для Большого.

— Они все много говорят, а писать музыку в Беларуси некому, есть только два-три имени. Для нашего театра нужно писать музыку очень высокого качества, а это не каждый может, потому что недостаточно талантлив или вместо написания музыки проводит время в мечтах. В конце концов, вон какая огромная Россия, а как мало там хороших композиторов.

— А дебютант к вам может попасть?

— Пожалуйста, пусть приносит произведение.

— Что-то стоящее приносят?

— Бывают разные, мнение об этом выносит художественный совет, и очень часто тем, что говорится на совете, не хочется огорчать композиторов.

— Опера «Кошкин дом», поставленная в Большом в начале года, стала первым детским спектаклем театра за несколько лет. Сейчас готовятся «Пиноккио» и «Чиполлино» — это сознательный акцент в репертуаре?

— Да, мы должны привлечь в театр новое поколение. Я считаю, работа с детьми — самая важная, ведь мы не вечны и должны воспитывать зрителя, который полюбит театр и потом приведет сюда своих детей.

— Мы уже говорили, как с начала вашей работы в театре сменился балет. А как изменилась публика?

— Она жаждет хороших певцов, новых талантов и качественных спектаклей. У нас странная публика, хотя, может, она не так громко хлопает, как итальянцы, испанцы или португальцы, которые аж визжат. Зато на многих спектаклях, в том числе своих, я видел, как плачут женщины, — значит, постановка попала очень глубоко, женщина просто так не заплачет.

— Не думаю, что заставить женщину плакать сложно.

— Серьезно? По-моему, сложно. Со своей женой я прожил пятьдесят лет и никогда не видел, как она плачет.

— Говоря о нашей публике: вы думаете, она может отличить талантливую постановку от бездарной?

— Да, человек это сердцем чувствует, глупостью и халтурой его не обманешь: когда возникает чувство сопереживания и волнения, сцена будто объединяется со зрительным залом. И тогда, значит, спектакль получился.

— Как, по вашему опыту, публика воспринимает постановки за рубежом?

— В Китае не понимают, когда спектакль закончился: после финала возникает могильное молчание, и только когда артисты подходят к краю сцены и кланяются, зрители начинают хлопать. Во Вьетнаме люди не хлопают, а цокают. В Японии и Южной Корее хлопают по-европейски. Во Франции, если публике понравилось, она уже не хлопает, а топает ногами — это знак наивысшего восторга. Зрители в Норвегии, Финляндии, Дании, Швеции похожи на белорусов — сдержанно хлопают. Зато белорусы, если их тронуло, встают и устраивают длинные овации. Нас везде хорошо принимают, в Беларуси все-таки качественное искусство, все стало развиваться из Радзивиллов, Семена Зорича, Михала Клеофаса Огинского. Труппы здесь воспитывали иностранные педагоги, все самое интересное из Парижа, Милана, Рима сразу стекалась сюда.

— Значит, можно говорить о школе.

— Да, только здесь было провальный XIX век: все лучшее с территории Беларуси уходило в Москву, Петербург и Варшаву. Кстати, этот процесс не остановился, многие уехали в советское время и продолжают уезжать сегодня.

— Монюшко — белорусский композитор?

— Конечно, он здесь рожден и воспитан. Но я не азербайджанский хореограф (смеется).

— Что теряет человек, который не ходит на оперу и балет?

— Я думаю, очень многое, все-таки театр приподнимает нас, простых людей, над обыденностью. Мы не жалуемся, у нас полные залы: кто-то приходит из любопытства, туристы — чтобы отметиться в помпезном здании в центре Минска, а есть те, кто без театра не может. Мечтаю, чтобы последних было больше, а для этого нам нужно заниматься детским репертуаром, качеством текущих постановок и, конечно, создавать новые талантливые спектакли.

Беседовала София ПОЛЯНСКАЯ

Выбор редакции

Общество

Жизненный путь Якова Крейзера. Первый комдив, получивший Звезду Героя, заслужил ее, защищая Борисов

Жизненный путь Якова Крейзера. Первый комдив, получивший Звезду Героя, заслужил ее, защищая Борисов

В начальный период Великой Отечественной войны упорные бои развернулись при обороне Борисова — старинного белорусского города на Березине.

Экономика

Цифровая экосистема платформенной экономики

Цифровая экосистема платформенной экономики

 Именно в платформенной среде будут формироваться цепочки создания стоимости.