Вы здесь

То, что помниться. Геннадий Буравкин: воспоминания и размышления


Трижды Геннадий Буравкин был на грани небытия. Не в метафорическом, не в поэтическом, а в самом прямом, буквальном смысле этого слова.


Первый раз это случилось в войну. В один из зимних дней сорок четвертого всех жителей небольшой россонской деревни Шулятино каратели согнали на ее край.

«... Мы стоим на холме тремя рядами, — вспоминал позднее поэт. — Первый, реденький — мужчины, деды; второй, заплаканный, неровный — женщины с детьми на руках и третий — мы, кому шесть — десять — двенадцать лет. На нас нацелен пулемет, за ним — как сегодня помню — лежит здоровенный немец в длинной шинели. Стоят на холме и полицаи — там, за пулеметом, на той стороне. Мы ждем, ждем выстрелов. Плачут женщины, молчат деды. А выстрелов все нет...

Под вечер нас согнали в баню на окраине деревни... Я тогда не знал, что дверь бани забита гвоздями, что баня обложена соломой и полицаи пошли искать газ или бензин...

Фото Анатолия Клещука.

Я не помню лица тех, кто освободил нас. Помню только, что это был немец, рядовой солдат, седой. Он не умел говорить по-русски и все махал руками в сторону леса... Мы все убежали, все спаслись. В партизанском лагере встретили краснозвездные танки, нашу армию... »

Во второй раз (а это было в конце девяностых) Геннадий Николаевич не только заглянул в глаза вечности, но и побыл там несколько минут. Во время острой дискуссии с оппонентом его сердце остановилось. К счастью, рядом оказался коллега Алесь Масаренко, сумевший оказать нужную помощь. Врачи потом сказали: «Крупноочаговый инфаркт миокарда. Считайте, что вы родились в рубашке...»

На границе небытия Буравкин побыл и весной 2009 года. Его больному, раненому сердцу потребовалось аорто-коронарное шунтирование. Непросто было решиться на эту трудную, сложную операцию. Слава Богу и врачам, все обошлось. И еще целых пять лет Геннадий Николаевич мог полноценно радоваться жизни, писать стихи.

***

Эти полные драматизма эпизоды я вспомнил не случайно. Они, по признанию самого поэта, стали не просто запоминающимися, но и в определенной степени определяющими в его жизни. Тот мальчишеский страх под дулом немецкого пулемета, что леденил душу сильнее январского мороза, гораздо позже откликнулся в стихах, стал основой поэмы «Хатынский снег».

«Война живет во мне, — писал Буравкин в своей первой писательской автобиографии. — Пятилетним мальчишкой на оккупированной гитлеровцами территории... я видел и человеческую подлость, и человеческое благородство». Эти ощущения, эти чувства, можно сказать, определяли и формировали мироощущение поэта, закаляли его гражданскую позицию.

Геннадий Николаевич считал, что и те испытания, которые выпали на его долю в последние годы, также были для чего-то посланы Богом. Во всяком случае, он еще раз убедился, что у него немало настоящих друзей, которые поддержали его в трудный час, дали понять, что он что-то значит в этой жизни. А это чрезвычайно важно: чувствовать важность того, что ты делаешь.

Геннадий Буравкин довольно рано определил (а точнее, почувствовал) свое призвание, свое жизненное предназначение —  служить родному слову. Первые стихи были напечатаны в полоцкой областной газете, когда он еще учился в школе. Тогда же состоялась и публикация в «Полымі» — главным литературном журнале. Конечно, все это окрыляло, придавало уверенности в своих силах.

Однако настоящим началом серьезной литературной работы Геннадий Николаевич считал студенческие годы, когда он учился в университете на отделении журналистики. Оглядываясь на то время, поэт признавался: «... в принципе я счастлив, что, как мне кажется, угадал свою судьбу и, когда, может быть, не очень смог раздуть, то все-таки не затоптал ту искорку, которую подарил мне Бог... »

***

Творческая судьба Геннадия Буравкина сложился довольно счастливо. Его стихи сразу выделили и полюбили читатели, заметили и отметили критики. Поэт был удостоен премии Ленинского комсомола Беларуси и Государственной премией имени Янки Купалы.

Буравкина нередко упрекали за его излишнюю эмоциональность, взрывной характер. В этих упреках есть доля правды. Поэт и сам понимал, что иногда лучше было бы промолчать, не реагировать на мелочи. Но что поделаешь? «Такой у меня характер, такой у меня темперамент. Так, в своих убеждениях, в твердости позиций я иной раз, наверное, слишком категоричен, но я этого не боюсь. Лишь бы не было упреков в нечестности... С годами я, надеюсь, стал спокойнее, мудрее».

И это правда. С годами он отошел от максималистско-юношеского, черно-белого восприятия действительности. Критика ради критики — не его принцип. Он стремился критиковать не ту или иную личность, а ее конкретные действия.

Говорить с Геннадием Николаевичем было всегда интересно. У него на каждое событие имелся свой взгляд, иногда неожиданный, парадоксальный, но обязательно аргументированный, освещенный его богатым и жизненным, и литературным, и дипломатическим опытом.

Чаще всего мы, конечно, говорили о литературе. Меня удивлял неутолимый интерес Геннадия Николаевича ко всему, что здесь происходит. Читал он почти все, что печаталось в журналах «Полымя», «Маладосць», «Дзеяслоў». Внимательно следил за книжными новинками. Честно радовался (что, кстати, большая редкость среди пишущей братии) творческим удачам друзей, коллег. Огорчался удивительной гражданской инфантильности многих молодых литераторов, их чрезмерной увлеченности формальными поисками, псевдоноваторством...

***

... На очередной прогулке в парке речь зашла о современной белорусской литературе.

— Что такое поэзия? — переспрашивает меня Геннадий Николаевич. — Это что-то высокое, таинственное, божественное. Поэтому и поэты в нашем обществе всегда воспринимались как пророки. Они даже внешне выделялись. Возьми того же Максима Богдановича, Янку Купалу. Или более позднее поколение — Максима Танка, Аркадия Кулешова, Пимена Панченко. Или, скажем, наше поколение — Нила Гилевича, Янку Сипакова, Василия Зуёнка... Все они — красивые, светлые ребята.

... Заговорили о языке. Говорю, что многие из наших писателей начали применять различные полонизмы да украинизмы: «адсоткі (працэнты), унёсак (уклад), мапа (карта), мінак (пешаход), брамнік (варатар), гулец (ігрок), кіроўца (шафёр), заўзятар (балельшчык)» и прочее.

Говорю, что это делается не вовремя. Наш бедный язык и так едва рот раскрывает, чуть живой, а тут его засоряют, добивают окончательно. Зачем это делать? Только ради того, чтобы не было ничего общего с русским языком?

— Нет, дело не в этом, — не согласился Буравкин. — Скорее всего, это объясняется тем, чтобы уйти от наркомовки.

— Так же не сейчас это делать! 

— Вот и я говорю. Надо сначала разобраться с тем, что имеем, а тогда уже заниматься реформированием.

***

Несколько важных мыслей Буравкина с его недавнего юбилейного интервью.

О высоком и низком.

— Меня иногда до бешенства доводит то, насколько низкий духовный уровень и интеллектуальной жизни, и многих произведений. Что такое для истории, для общества, для человечества (не будем бояться высоких слов), кто с кем переспал, кто на ком женился, кто кого обманул? Это в жизни было, есть и будет, но всегда — мне так казалось — было и что-то высокое, к чему надо было стремиться, ориентируясь на что нужно было жить. Так вот, в те, советские времена, пусть формально, были призывы, было стремление к чему-то высокому. Не у всех, но было.

О талантливом и бездарном.

— «Большое видится на расстоянии...» Это, конечно, сказано гениально и точно, но звучит оно в каком-то смысле и как оправдание. Оправдание политическое и даже художественное. Мол, чего вы сегодня даете такую оценку, подождите, придет время, тогда будет видна истина. А я думаю, в искусстве, в той же литературе, некоторым вещам не нужно расстояние, чтобы дать им справедливую оценку. Если что-то бездарное, то оно уже и сегодня бездарное. Если хорошее — то видно, что хорошее. Другое дело, что время может сделать поправку: или возвеличить, или, наоборот, принизить. Но мне хочется, чтобы это случилось при нас, чтобы в нашем времени мы чувствовали справедливую цену тому, что имеем.

Об актуальности классики.

— В последнее время, может быть, потому что постарел или повзрослел, может, потому что болезни принуждали к сосредоточению больше, чем раньше, я люблю перечитывать классиков. И не только открыл для себя что-то новое, как всегда бывает, когда перечитываешь классиков, я в каком-то смысле ужаснулся их злободневности. Потому что все-таки хочется верить, что прогресс, в том числе и духовный, идет. А получается как? Читаю Гоголя — сегодняшний день, читаю Салтыкова-Щедрина — это не просто сегодняшний день, это в деталях абсолютно точный снимок сегодняшней ситуации в обществе. Я не знаю — то ли радоваться за классиков, какие они были мудрые, или ужасаться за общество, за прогресс...

***

...Геннадий Николаевич вдруг сообщил, что попал в реанимацию, не поднимается с постели. И состояние его, по-видимому, неважное, потому что говорил каким-то сдавленным голосом, неохотно:

— Мне сейчас не до чтения, не до разговоров. Да и видеть я никого не хочу.

Такое заявление меня совсем расстроило. Не дай Бог, что-нибудь действительно серьезное.

 

Буравкина перевезли в Лечкомиссию. Ему стало якобы лучше. Однако он все еще не поднимается, даже сидеть не может — болит. И говорить трудно: скажет фразу — и отдыхает...

Как ни боролся Геннадий Николаевич с проклятой немощью, как ни цеплялся за жизнь (так хотелось ему дождаться книги), все же страшная болезнь победила. Моего старшего друга, моего любимого поэта не стало. Отмаялся, отмучался, отгоревал. Отошел в лучший мир...

***

... Уже шестой год, как нет с нами Геннадия Буравкина. В эти дни о нем думается особенно тепло, сердечно.

Я прекрасно понимаю всю величину и значение Буравкина как поэта, как общественного деятеля, как гражданина. Но сегодня мне хочется сказать несколько слов о нем просто как о человеке, близком товарище, искреннем друге.

Более сорока лет Геннадий Николаевич был в моей жизни. А в последние десять-пятнадцать лет — очень близко. Я мог в любое время позвонить ему, исповедаться, посоветоваться, чему-то вместе порадоваться или огорчиться. А если уж очень плохо было на душе, то шел к нему на встречу, словно на исповедь и причастие.

А была у нас еще одна общая увлеченность — грибы. Как только на Комаровке появлялись первые колосовики, Геннадий Николаевич уже звонил-беспокоился:

— А может съездим? ..

Наша любимая обитель — вересковые, звонко-вековые боры на Узденщине, за Могильным. Там, в конце ржаного поля, на уютной лесной полянке, было у нас своё заветное место. Мы обосновывались у больших, нагретых скупым осенним солнцем валунов, раскладывали костер, жарили на вертеле сало, брали рюмку — и разговаривали, разговаривали... Иногда разговор занимал больше времени, чем собирание грибов. И это были минуты высокого душевного единства, безоглядной искренности и, как я теперь понимаю, минуты настоящего, к сожалению, уже невозвратного счастья.

Что поделаешь ... Уже почти шесть лет, как Геннадия Николаевича нет с нами. Но, ей-богу, я по-прежнему чувствую его присутствие. По-прежнему живу, сверяя по нему свои мысли, свои чувства, свои поступки. Если стою перед каким-то непростым выбором, то прежде всего прикидываю: а как бы в этом случае поступил Геннадий Николаевич?

А если бывает грустно, скорбно на душе, я раскрываю его книги — и его поэзия утоляет меня спокойствием и мудростью.

А еще я имею бесценное сокровище — восемь часов диктофонной записи разговора с Геннадием Николаевичем. Когда я включаю  компьютер и слышу его голос — создается полная иллюзия, что он никуда не уходил. Что он рядом...

Зиновий ПРИГОДИЧ

Название в газете: З ЛЮБОЎЮ І НЯНАВІСЦЮ ЗЯМНОЮ

Выбор редакции

Общество

Балерина Юлия Дятко: Дети карьере не помеха, если и работа любимая, и дети желанные

Балерина Юлия Дятко: Дети карьере не помеха, если и работа любимая, и дети желанные

Они познакомились в 10-летнем возрасте в хореографическом училище и с тех пор не расстаются.

Общество

Не удалось поехать на море? Займитесь составлением родословной!

Не удалось поехать на море? Займитесь составлением родословной!

Количество людей, пытающихся отыскать свои корни, с каждым годом увеличивается.

Культура

Рассказываем, что посмотреть на нынешнем «Славянском базаре в Витебске»

Рассказываем, что посмотреть на нынешнем «Славянском базаре в Витебске»

В этом году он пройдет впервые исключительно под открытым небом.