Вы тут

Владимир Орлов. В тени алых парусов


Документальный рассказ

 

Сухопутный флотоводец

Игорь Петрович Малютин

 

Жил когда-то в Бресте, в самом начале бульвара Гоголя, в доме, где ЗАГС, необычный и даже несколько таинственный человек. Возле его окон на первом этаже всегда вертелись дети: там маячили, время от времени меняясь, модели кораблей: с парусами, пушками, трубами, флагами. Но это была только видимая часть занятий хозяина. Еще он владел огромнейшей библиотекой по истории русского, а значит царского, военно-морского флота. С этим, естественно, были связаны его действительно безграничные знания по морской тематике.

Как-то в Кронштадте стоял я на набережной, — рассказывал мой герой, — а рядом вглядывался в морскую даль седой старик с обветренным лицом; вздохнул, сказал: «Вот отсюда я уходил в 904-м с эскадрой адмирала Рожественского». Я спросил: «На каком корабле?» Старик ответил: «На броненосце «Князь Суворов». Я тут же выдал справку: Вы отсюда ушли на броненосце 29 августа 1904 года. Корабль заложен на верфи в Санкт-Петербурге 26 августа 1901 года, спущен на воду 12 сентября 1902-го. Вошел в состав 2-й Тихоокеанской эскадры вице-адмирала Рожественского. Командир броненосца капитан 1-го ранга Василий Васильевич Игнациус… — и далее я указал водоизмещение, количество и калибр орудий, численность команды…

Звали моего героя-эрудита Игорь Петрович Малютин. Родился он в приморском городе Одессе, мечтал, конечно же, стать моряком, но состояние здоровья, Отечественная война и судьба забросили его в Беларусь, в континентальный Брест, где работал зубным техником-протезистом. Скальпелями, пилочками, буравчиками от бормашины, которыми днем делал коронки и мосты, он вечерами дома вытачивал модельки разных размеров и выставлял их у окна.

— Первая моя библиотека, — вздыхал хозяин, — погибла во время войны.

Я видел теперешнюю, брестскую, очень богатую, в которой были книги на всех языках, по всем направлениям и временным периодам, включая подлинник «Морского устава» Петра I, изданный еще при жизни царя. Отдыхая у Малютина в перерывах между съемками фильма о нем «Остальные 17» или потом, при каждом посещении Бреста, я брал с полки какую-либо книгу, разворачивал на случайной странице и не мог оторваться: веяло морем, трепетали паруса, дымили четырьмя и даже пятью трубами броненосцы, усатые капитаны в подзорные трубы выискивали силуэты вражеских дредноутов... словом, как предсказывал поэт-одессит Эдуард Багрицкий:

 

Кто услышит раковины пенье,

Бросит берег и уйдет в туман,

Даст ему покой и вдохновенье

Осененный ветром океан.

 

В малютинской библиотеке можно было найти сведения буквально про каждый российский корабль более чем за два века. Как-то предложил мне Игорь Петрович почитать двухтомник «Расплата» Семенова. Это было горькое свидетельство похода эскадры адмирала Рожественского в 1904 году с Балтики в Порт-Артур — якобы для реванша в уже проигранной русско-японской войне, — описание ужасного разгрома ее в Цусимском проливе и позорного плена русских моряков в Японии. Автор — флаг-офицер при командующем эскадрой. Конечно, поход, и особенно сам бой, были описаны участником и свидетелем с адмиральского мостика, а не из трюма, как у кочегара Новикова-Прибоя в его романе «Цусима». Произведение Семенова до сегодняшнего дня было издано только однажды, где-то в 1907-м: при царе он подрывал режим — ведь само название уже определяло отношение автора к событиям; при советах нельзя было издавать произведение офицера-аристократа, ведь господствовали пересказы кочегаров. Почему не издают сейчас — не понимаю. Это очень редкая книга. Может, поэтому Валентин Пикуль в свой роман «Три жизни Акино-сан» все главные ситуации боя «одолжил» у флаг-капитана Семенова, а страницы с описанием ранения и переноса адмирала Рожественского с тонущего флагманского броненосца «Князь Суворов» на миноносец просто переписаны. Бог судья хорошему, в общем-то, писателю Валентину Саввичу.

 

* * *

В шкафах Малютина упорядоченно хранилось множество пухлых альбомов с фотооригиналами и старыми открытками с изображениями кораблей, с групповыми фото корабельных команд, с портретами усатых офицеров. Скажем, одного только легендарного крейсера «Варяг» было там более четырех десятков изображений: вот он, еще без названия, на стапелях в США; вот спуск на воду, освящение крейсера с разбиванием о борт бутылки шампанского; перегон из Америки в Россию, переход на Дальний Восток; «Варяг» среди египетских песков в Суэцком канале, на рейде в Порт-Артуре; потом фото какого-то иностранца-любителя в Чемульпо — «Варяг» идет в свое бессмертие, на бой один на один с японской эскадрой; вот он возвращается из исторического боя, зарываясь носом, с креном, со сбитыми трубами и мачтами, а вот он, поднятый японцами, уже под флагами Страны восходящего солнца, и наконец, бесславный финал: «Варяг», выброшенный на скалы где-то в Северной Атлантике, во время перегона на ремонт в Англию по решению Временного правительства в 1917 году. Здесь же фото команды, лично почти каждого офицера крейсера, интересные сведения и не печатавшиеся воспоминания. И так буквально по каждому кораблю, который ходил под Андреевским флагом.

Откуда же брались материалы? Часть отпуска Игорь Петрович всегда проводил на толкучках и барахолках приморских городов, преимущественно в Одессе, а там — чего только нет! Атрибутику кораблей и личные снимки моряков распознать было нетрудно: у каждого корабля на борту, а у моряков на бескозырке, на ленточ­ке, гордо значилось: «Князь Суворовъ», «Алмазъ», «Александр III». Съезжались скупать это у одряхлевших капитанских вдов такие же энтузиасты, как Малютин. Они знали друг друга по всему СССР, и обмен опытом и материалами у них был налажен превосходно.

Один из соратников Малютина по базарным путешествиям принимал участие в моем фильме: инженер-капитан 1-го ранга Николай Александрович Залесский, видный специалист по корабельным двигателям. Снимали мы его в здании Музея Военно-морского флота, что тогда, в 1966-м, размещался в здании бывшей Биржи, на стрелке Васильевского острова в Ленинграде.

У какого, скажите, мужчины, — а все мы в прошлом юноши-романтики, — не затрепещет сердце при осмотре флагов с кораблей Петра I, Лазарева или Ушакова? У кого не задрожат руки от прикосновения к стеклу, за которым фуражка адмирала Нахимова, кортик адмирала Исакова или ордена и бинокль адмирала Кузнецова? Кто не склонит голову перед броневым листом бортовой обшивки «Варяга», в снарядную пробоину которого благодарные моряки вставили портрет своего командира-героя Руднева — и презентовали ему?

Николай Александрович Залесский показал немецкий журнал 1904 года. Там было опубликовано стихотворение, которое сочинил немецкий морс­кой офицер-очевидец, пораженный героическим боем «Варяга»: одного против японской эскадры! Точно переведенное на русский язык, это стихотворение стало почти народной песней «Наверх, вы, товарищи, все по местам!». А другой такой экземпляр журнала Залесский приобрел для Игоря Петровича и просил передать ему.

Работу Малютина над моделями кораблей хотелось показать как-то необычно. Творческий поиск привел к тому, что в квартире его установили мы кинопроектор, натянули полупрозрачный экран и запустили ту часть художественного фильма «Крейсер “Варяг”», где героический корабль бьется с японской эскадрой. Это был фон, а на переднем плане обтачивал мастер маленькие пушечки, мостики, реи. Бывало, что тянули мы модели на озеро и там «разыгрывали» морские бои, снимая все это на пленку.

 

* * *

Когда Игорь Петрович читал художественную литературу, он непроизвольно натыкался на какие-то «морские» неточности. Так, в «Алых парусах» Александра Грина (кстати, нашего земляка, настоящая фамилия которого Гриневский) он заметил, что в романе на «Секрете» три мачты, а у настоящего галиота должно быть всего две. Тогда Малютин написал про это в город Старый Крым, где, по слухам, на стыке 20—30-х жили Грины, написал наугад, безадресно.

И вот: получает неожиданно письмо от вдовы писателя, Нины Николаевны! Она благодарит корреспонден­та из Бреста и замечает, что галиот «Секрет» — это собирательный образ, что это вообще, по замыслу Александра Степановича, мечта, и не имеет значения, сколько там мачт. Игорь Петрович, окрыленный прикосновением к творчеству литератора-мечтателя, берется за работу: делает модель галиота, но не настоящего, а того, гриновского «Секрета», с тремя мачтами и алыми парусами. И в специальной коробке отсылает изделие Нине Николаевне.

А съемочная группа летом 1966-го отправляется в дорогу, в Крым. Малютин с сыном-подростком едет с нами.

Высадились мы в Севастополе, сняли для фильма интересный памятник: на высоком постаменте мраморная ладья и короткая надпись: «Капитану Казарскому. Потомству в пример». Мы уже знали эту историю. Небольшой парусный бриг русского флота встретил два турецких фрегата, имевших мощное по тем временам вооружение. Капитан брига Казарский, как позднее и капитан «Варяга» Руднев, принял бой, покалечил и погнал «турок», одного даже, кажется, утопил. Модель казаровского брига работы брестчанина мы уже снимали в экспозиции Морского музея в Ленинграде.

Заехали в Феодосию, в старый дом Гринов, откуда они перебрались в безводный Старый Крым, — здесь, на побережье, очень уж дорого было жить. Доехали мы до Коктебеля, который теперь назывался Планерское. Там поселились рядом с домом Максимилиана Волошина, крымского поэта и живописца. Заскочили в Судак, где сняли для фильма остатки генуэзских стен; побродили по старому кладбищу немцев-колонистов — место когда-то ухоженное, опрятное пришло в запустение: немцев-аборигенов там уже не было.

Спустились в Новый Свет, туда, где князь Лев Голицын начал производство русского шампанского и в начале века хвастался в московских гостиных, что зальет Россию благородным напитком, что через двадцать лет последний мужик будет пить его шампанское. Залили, попили...

С собой я, вспоминая стихотворение Багрицкого, прихватил семейную реликвию: большую раковину-рапан с каких-то неведомых атоллов — ее в начале 30-х мой будущий отец подарил моей будущей маме. Я хотел снять раковину на кромке прибоя, с берега, на фоне необъятного моря. Это должен был быть сопровождаемый музыкой Евгения Глебова музыкальный символ фильма — то самое «раковины пенье». Но у жизни был свой сюжет.

Утром, поев крупных черешен «воловий глаз», мы тронулись в городок Старый Крым, к Нине Николаевне Грин. К новому изгибу фабулы великого драматурга, имя которому — Жизнь.

 

2

 

Домик великого романтика

Нина Николаевна

 

При въезде в Старый Крым мы на машине обгоняем уставший отряд... сказал бы, пионеров, но не было горнов и барабанов. А такой же отряд, только бодрый, двигался из города, но у этих уже не было и красных галстуков. Куда они делись, выяснилось на кладбище: нижние ветки старого дерева, все сплошь, как флажками, были расцвечены дюжинами пионерских галстуков — и это все над могилой Александра Грина. Рядом лежит Ольга Алексеевна Миронова, его теща. За год до нашего приезда Нина Николаевна завещала похоронить себя между ними. (Власти тогда не дали разрешения, и развернулась чисто детективная ситуация, но нам пока не дано этого знать.) Чуть дальше примостились палатки: детский лагерь, который назывался, конечно же, «Алые паруса».

Двигались по городку тихо, чтобы не поднимать шинами уже подсохшую с утра крымскую пыль. Руки местных жителей взмахами регулировщиков направляли нас к цели.

Вот и низенький, оплетенный виноградом домишко, едва ли четыре на семь метров. О своем приезде мы предупреждали, нас ждали. К калитке вышел парень, назвался студентом из Ленинграда — они тут небольшими группами, меняясь по расписанию, проводили все лето, жили по домам или в палатках, а днем бесплатно работали экскурсоводами.

— С 18 марта 1963 года дом официально считается филиалом Феодосийского краеведческого музея,расскажет нам позже хозяйка. — С тех пор у меня побывало 40 тысяч человек. И любят его, и будут любить, и много приходит сюда молодежи. Со всех сторон страны бывают. Книги-издания храню, книги записей.

Здесь и дальше идут дословные монологи Нины Николаевны, записанные нашим звуковиком.

Рядом возвышается огромный каменный особняк с просторным огородом — смотрится по сравнению с гриновским домиком, как настоящий линкор рядом с малютинской моделькой. Историю «взаимоотношений» этих двух домов я знал еще из фельетона «Курица и бессмертие». А Нина Николаевна потом про это же рассказывала так:

В 1945-м я попала в заключение, освободилась в 1955 году и сразу же начала хлопотать о восстановлении домика Александра Степановича, превращенного первым секретарем Старо-Крымского райкома, который и жил в том большом доме, — в хлев, свинарник, курятник, о чем был фельетон в «Литературной газете». Написал его Константин Паустовский. Борьба длилась до 1959 года, в конце его домик становится неофициальным музеем Александра Грина. Он не значится нигде, в него просто приходят люди.

Заходим в какие-то лилипутские сени с печуркой и парой сковородок; двери вправо и влево, левая открыта. Включаем съемочную камеру, проходим. Комнатка примерно три на четыре метра, окно, у которого лежал, задыхаясь, Грин; кровать, на которой он, как мы потом узнали, и умер; стол с личной мелочью: подсвечник, чернильница, литая собака, ваза, стоит шкафчик с книгами, на стене портрет Грина в фуражке-мичманке, а надо всем будто парит малютинский галиот.

После личных вещей Александра Степановича это наш самый дорогой экспонат, — говорит хозяйка Малютину.

Вот она: седая, в полотняном, будто из пьесы Чехова, платье, с просветленным лицом, какие были только у рожденных до революции интеллигентов, и только в Петербурге. На Нине Николаевне — отпечаток высокой духовности, это выражается и в произноше­нии, и во внимании к собеседнику. Камера, отсняв встречу, направлена на гриновский стол. Я с обостренной грустью понимаю, что расставание с Ниной Николаевной навечно начинается уже сегодня, что больше мы никогда не увидимся, и потому приказываю писать и писать ее рассказ на магнитофон. Может, потому у меня, единственного в мире, звучит се­годня в кабинете ее голос.

Камера снимает свинцовую вазу — большую, тяжелую, с барельефом: болото, веточки... и какая-то дырка.

Он купил вазу в Москве, на Сухаревском рынке... Ваза пережила хозяина, — звучит ее голос. — Здесь были два голубка, целующихся. Грин не мог вынести этого, чересчур уж сентиментально это было для него. Он голубков спилил, а когда спилил, получилась дырочка. Он запаниковал: «Я испортил вазу!» А я стала в дырку цветы ставить — так и пошло.

Да, вот след от напильника. Камера делает панораму по вещам на рабочем столе писателя.

Эта собачка, шкатулочка, фотографии наши общие, рамка, чернильница, подсвечник... он его купил у жены Айвазовского, еще в Феодосии. Потом книги, которых при жизни не было в переводах. Это последние десять лет присылают из разных стран на французском, польском, итальянском языках... Итальянское, такое красивое издание! Я хотела бы, чтобы когда-нибудь собрание сочинений Александра Степановича вышло у нас в таком издании!

Переходим с хозяйкой, уже без камеры, просто выпить чаю, на правую половину — такая же крохотная комнатка, заставленная книгами, портретами и особо ценными личными вещами Гринов. Здесь вдова ест, спит — словом, тут, в этом закутке и живет. Но надеется:

Союз писателей хлопочет о том, чтобы для меня был пост­роен на этом участке отдельный домик, чтобы весь вот этот дом я могла превратить только в музей Александра Степановича.

После наших съемок она прожила еще четыре с чем-то года, но, кажется, так и не дождалась отдельного домика. Просто какое-то упорное противостояние было здесь, на месте! Даже похоронили — после четырех заседаний на «высоком», в масштабах райцентра, уровне — в полусотне метров от Грина и матери. Почему же не рядом, как завещала? «Она же была приспешницей фашистов!» — делает громогласное заявление председатель райисполкома. Вот до чего живучи поклепы!

Дело в том, что эвакуации Крыма как таковой не было. Население власти просто бросили. Вдове Грина надо было присматривать за очень больной матерью, кормить ее. Сама она — учительница, потому-то и устроилась во время оккупации в газету «Старый Крым» корректором. Да и газета-то печатала лишь объявления! Но и этого было достаточно, чтобы в 1945 году попасть на десять лет в тюрьму. Вернувшись, застала она могилу Грина разрушенной, а домик — превращенным в курятник. Что было дальше, уже известно. Вот поэтому-то амбициозные и мстительные власти «скрутили» церемонию похорон вдовы писателя, перенесли ее на два часа раньше. Только через 13 месяцев друзья тайно, ночью, исполнили ее волю и перезахоронили там, где она и хотела. Но это уже не моя история, про это я узнал позже.

Теперь-то мы смотрим на гриновские вещи по-другому, знаем, что все было разбросано, что какую-то часть, в том числе и кровать, на которой в последний раз вздохнул Грин, сохранили друзья — местные и из Феодосии.

Мы вновь в комнате Грина. За окном в палисаднике, чтобы не мешать разговору, крутит пленку легкий, а потому и шумный киносъемочный аппарат «Конвас». Крутятся кассеты магнитофона:

Уже четвертая книга посещений... Кто больше приезжает? Инженеры. Они объясняют, что стали ведущим классом русской интеллигенции. Их сажали, вдохновенные проекты, которые воплощали они, зэки, называли Днепрогэсом, Электросталью, Комсомольском-на-Амуре. А им оттуда так хотелось, хоть в мечтах, перенестись в гриновский Зурбаган.

Нина Николаевна говорит очень сложными, но грамотными и законченными предложениями. Вот прочитайте записанное с ленты, слово в слово:

За несколько недель до смерти сказал, что роман «Недотрога», над которым работал уже почти два года и который давался ему очень тяжело, потому что он не имел стимула к печатанию, — он знал, что роман будет ходить по издательствам и возвращаться обратно, — этот роман в нем окончательно выкристаллизовался, о чем он сообщил незадолго до смерти, и с этим ушел из жизни 8 июля 1932 года, чувствуя себя писателем, нужным, а это самое важное для него.

Ветерок колыхнул современный матросский воротник под портретом великого мечтателя. Нина Николаевна перехватила мой взгляд и с ласковой улыбкой вспомнила:

Три матроса пришли с цветами, а тут четвертый из их компании: а я? Без букетика он. Тогда срывает матросский воротник и вешает на портрет Александра Степановича. «Это мой букет!» — говорит. Александр Степанович, если бы был жив, был бы рад этому букету, ведь его мечта была стать матросом-кругосветником. Но в жизни он стал писателем-кругосветником.

Ах, галиот «Секрет»! Куда же ты, загадочный, зовешь нас?..

Подрагивает зеленый глазок магнитофона, и я голос ее сегодня слушаю, слушаю...

 

3

 

ПРИКОСНОВЕНИЕ К ЛЕГЕНДЕ

Александр Грин

 

Последний день по воле рока

Я, расстроенный глубоко,

За столом своим сижу,

Перья, нервы извожу.

Подбираю консонансы,

Истребляю диссонансы,

Роюсь в арсенале тем

И строчу, строчу затем.

 

Это начало неизвестного тогда шутливого стихотворения А. Грина «Работа» (1915 г.). А по-серьезному, как рождались у него замыслы? Как вообще могли приходить к писателю светлые мечты, прозрачные, неземные видения в той, поистине ужасной жизни в послереволюционные годы? Кто же откроет нам тайну его творчества? Она, только она, Нина Николаевна Грин:

— В 1917 году в Ленинграде на Пушкинской улице, в окне разоренного магазина детских игрушек видит он ботик, на котором вместо обычных белых — красные паруса. Задумывается: что такой цвет может принести человеку? Так зарождались «Алые паруса». Он заболевает сыпным тифом, лежит в охтинских бараках, а в те минуты, когда ему легче, у него все время этот маленький ботик с алыми парусами витает в воображении. Но он еще не знает, как и что. Когда выздоравливает, ему опять живется тяжело. Он идет к Горькому. В то время Горький собирает голодавшую интеллигенцию Ленинграда: был создан Дом искусств для писателей, художников. И в этом Доме искусств Александр Степанович описывает свое видение этого ботика с красными парусами — пишет «Красные паруса». А когда они уже пошли в издательство, заменяет «Красные паруса» на «Алые» — цвет утренней зари. Почему? Когда в Феодосии из-за моря поднимается солнце, в это время белый парус между видящим и солнцем окрашивается в алый цвет. Название «Секрет» — это секрет приносить людям счастье, сделанное своими руками. Александр Грин писал «Алые паруса», чтобы выразить праздник души человеческой, нашедшей зерно красоты и истины.

Была при советах изобретенная ими форма управления разумом, волей, совестью людей: общественные организации. Безжалостная власть держала в покорности: пролетариат через профсоюзы, чиновничий аппарат через партию, крестьянство угнетала колхозами, молодежи забивали голову через комсомол, а художественную интеллигенцию улавливали уздечками при помощи профессиональных творческих союзов. Дилетанты от литературы, дорвавшись до руководства, до власти, состригали все, что хотя бы немного возвышалось над усредненной серостью. Их ужасающее изобретение: социалистический реализм.

Вы знаете, что такое РАПП? — вежливо спрашивает Нина Николаевна. — Российская ассоциация пролетарских писателей, возникшая, будто бы, как хорошая организация, но постепенно становившаяся все жестче и жестче. От Александра Степановича стали требовать только бытовое и современное. Но внутренне ему тогда никак не удавалось стать современником. Его постепенно перестали печатать. К 1932 году, ко дню его смерти, мы жили по-настоящему в нищете, потому что его не печатали, а гонорар был нашей единственной возможностью существовать. С нами жила еще моя мать. Мы каждый год ездили в Москву, чтобы продать ту или иную его книгу, — заочно никаких договоров с ним не заключали. Положение было катастрофическое. Нас называли «мрачные Грины». Александр Степанович внешне имел суровый вид. Мы мало с кем знакомились, у нас и дома мало народу бывало. «Мрачные Грины» — так и пошло. В 1932 году, в апреле, прочтя о роспуске РАППа, уже тяжело больной — он не знал, что умирает, — Александр Степанович ликовал по поводу этого роспуска: «Повеяло весенним ветром! Нам будет легче жить!» А жить ему оставалось три месяца. До творчества ли тут! Какие уж галиоты и Зурбаганы!.. Лежа он мог делать только некоторые заметки. Они сохранились в литературном архиве. Но они были очень скудные: сил-то у него было мало. Вначале врачи думали, что у него воспаление легких, потом — ползучее воспаление. А последний диагноз: рак легких.

А позже началось гонение на «безродных космополитов». Несчастный фантазер Грин, сын ссыльного поляка, участника восстания 1863 года на наших землях, подпадал под эту «криминальную» статью. И хотя донимать покойника было уже не так интересно, все же попробовали. Но защитниками его стали миллионные тиражи романов, любовь этих самых инженеров, моряков с цветами, студентов-энтузиастов и пионеров, которые развешивали галстуки над его могилой. И творчество Грина оставили в покое, ведь на защите теперь стояла любовь читателей.

А как он работал, — вспоминает Нина Николаевна, — можете судить: «Бегущая по волнам» имеет сорок начал. Он все выбросил, найдя истинное начало романа. Из чего рождались его странные фантазии? Источник — его собственное воображение, богатство видения им мира. Он видел мир не по плоскости, не по трафарету этого домика. Он видел его шире и богаче и вкладывал это в свои произведения.

Мы ловим каждое ее слово. Уже давно отставлена отработавшая свое съемочная камера «Конвас», лишь только, время от времени меняясь на новые, крутятся и крутятся катушки магнитофона...

Ну, вот и все. Прощай, домик, увитый виноградом! Больше никто из нас никогда здесь не будет. В 1970-м не станет Нины Николаевны. Еще через пятнадцать лет отойдет в вечность герой фильма «Остальные 17» Игорь Малютин...

А пока еще все живы и здоровы. Хотим продолжать съемки других объектов. Но дождь, Крым залит водой, работа останавливается. Когда в Минске, который в те же дни изнемогал от невыносимого зноя, получили мою телеграмму с просьбой о разрешении задержаться по метеорологическим обстоятельствам, то здесь, как мы узнали по возвращении, коллеги и руководство «Телефильма» чуть не выпали в широко распахнутые окна от хохота. Нам не поверили про крымские ливни, но разрешение остаться телеграфировали.

Оставалось снять последний кадр: восходящее над морем солнце, а на самом переднем плане, буквально перед камерой, на кромке прибоя, лежит моя раковина, омытая пенной волной.

Запасшись фруктами и вином, мы решили встретить рассвет прямо на берегу. Вспоминали, вглядывались в звезды, слушали море и «раковины пенье». Вот и заря... Оператор Валерий Хайтин выставил камеру. Через некоторое время я поднялся с росных камней, которые зашуршали в предрассветной тиши, бережно достал свой фамильный рапан и осторожно положил на морскую гальку. И первая же волна попыталась утащить раковину с собой. Я чуть отодвинул ее от кромки.

Всходило солнце, становилось все теплей. Кинокамеру подключили к аккумулятору. Как вдруг... ах, это неожиданное «вдруг» в жизни драматурга! — откуда-то, прямо из глубин морских, возник силуэт судна. На нем почему-то не было алых парусов, но по серебряным зеркальным осколкам волн кораблик двигался прямо на нас. Ветерок относил гул мотора, и потому казалось, что он движется вообще бесшумно. Легкая дымка, какая-то вуаль над морем, контровой свет и ослепительный перелив волн не давали нам рассмотреть этот «галиот». А там включили усилитель, кто-то кашлянул, и мы услышали над солнечной водой сипловатый моряцкий голос:

— Прямо под нами обнаружена глубинная бомба времен войны. Через полчаса будем взрывать. Приказываем незамедлительно покинуть побережье. Повторяю...

 

Тем утром, полвека назад, мы действительно услышали вскоре сильный взрыв со стороны моря.

А уже в переходе к Ялте, когда вглядывался в морскую глубину, пронзило меня ощущение невосполнимой потери: на том берегу, на кромке прибоя, я второпях забыл ту раковину с неведомых атоллов, которую преподнес мой будущий папа моей будущей маме. Я представил, как после взрыва крутая волна жадно захватывает, затягивает раковину в бездну.

 

Вернул себе свое «осененный ветром океан».

Дадаць каментар

Выбар рэдакцыі

Грамадства

Уладзімір Краўцоў пра тое, як будзе развівацца Гродзенская вобласць

Уладзімір Краўцоў пра тое, як будзе развівацца Гродзенская вобласць

Кіраўнік Гродзенскай вобласці — аб розніцы паміж усходам і захадам, паразуменні фермераў і буйных агракомплексаў, спосабах прыцягнення турыстаў і прыватнай ініцыятыве ў рэстаўрацыі будынкаў.

Грамадства

Смеццевы калапc: рэальная пагроза?

Смеццевы калапc: рэальная пагроза?

Як у нашай краіне вырашаецца праблема з утварэннем і ўтылізацыяй адходаў.

Грамадства

У Мінск прыляцела даўгахвостая кугакаўка

У Мінск прыляцела даўгахвостая кугакаўка

Сенсацыя ў свеце беларускай фаўны — у Мінск прыляцела сава-«чырванакніжніца».

Грамадства

Колькі прадуктаў і адзення нам неабходна для нармальнага жыцця?

Колькі прадуктаў і адзення нам неабходна для нармальнага жыцця?

Колькі малака і яек беларус ужывае за месяц?